Пагги

12.10.2011 в 19:24

43159Пагги4.09.2017 в 23:46

 Сюда пишем : Размышления, рассуждения, свои мысли вслух ...

ortie_Colette

28.02.2014 в 23:39

151059ortie_Colette28.02.2014 в 23:39

Жизнь — это прыжки, полеты и падения. А еще неукротимый бег.

Многих она заставляет бросать себя вперед, не веря в собственную смерть, мысль о которой, лишь долю секунды холодит душу. Кроить полетом летний батистовый воздух или осеннюю мягкость затихших парковых аллей. Безропотно замирать в секундном падении, что пробуждает в висках бархат цыганских романсов, отчаянных и красивых. Именно они, еще с детства, рвутся разлиться по венам, расправить тело, но также, плавя, вдавливать сердце в мягкие кошачьи лапы. Мама была права — это сердце не знает страха.

Жизнь — бег с препятствиями, а для некоторых бегство.

Сначала из родительского дома, догонявшего соблазнами беспечной жизни и, вопросами и ответами о самочувствии и самовоспитании. Розовыми стеклами любого из окон.

Избавившись от бремени мягких отцовских рук, она приняла другое бремя; и доброе, и уступчивое, и также несносное, подобно игу давившее на все ее, отчасти человеческие, отчасти кошачьи проявления, и без того сдавленные тугим арканом оседлости. Это было лишнее, а кошка всегда права. А бегущая кошка — всегда-всегда права.

Первой ее остановкой стала беременность, неожиданная, но, оттого не менее желанная. Тогда она поняла, что это не остановка, а очередной прыжок, открывший новую ветку дорог, по которым можно и следовало бежать. Она боялась не успеть и, вновь помчалась, устремляя всю свою кошачью суть навстречу ветру.

Кураж каждого преодоления — новый толчок вперед. Бег позволял забыть о многом плохом, не желанном, не принятом как данность, не видеть, не замечать в потоке сменяющихся картинок по обе стороны бегущей себя. Так легче.

Но волчок событий однажды замер, и, жизнь вложила в сломленную в падении руку лупу, для ближайшего рассмотрения всех своих составляющих. В этот момент Кошка не без иронии подумала, что именно пройти до конца гораздо интересней, чем пробежать, минуя всё и вся. И снова она оказалась права. Впрочем, как всегда.

Она решила, что больше не станет пропускать сквозь решето равнодушия, слова и поступки других. Она не станет напоминать себе о шаткости собственных нервов, в напускном порыве забыть о клочьях изодранной в бегстве одежды.

Полеты прекрасны, как и сама жизнь, но каждый прыжок ведет лишь к очередному приземлению, которое рискует оказаться последним. Приземлением, точно в такую же коробку как пятая, десятая, в рядах рядом с тобой…

Тогда она сменила бег на прогулочную походку, но картинки, мимо мерно идущей Кошки все также летели, наверное, и не собираясь замедлять свой ход.


alex-sey82

25.06.2014 в 11:24

299521alex-sey8225.06.2014 в 11:24
Дневник Адама 

  Понедельник.  – Это новое существо с длинными волосами очень мне надоедает. Оно все время торчит перед глазами и ходит за мной по пятам. Мне это совсем не нравится: я не привык к обществу. Шло бы себе к другим животным… Сегодня пасмурно, ветер с востока, думаю – мы дождемся хорошего ливня… Мы? Где я мог подцепить это слово?.. Вспомнил – новое существо пользуется им.
  Вторник.  – Обследовал большое низвержение воды. Пожалуй, это лучшее, что есть в моих владениях. Новое существо называет его Ниагарский водопад. Почему? Никому не известно. Говорит, что оно так выглядит. По-моему, это еще недостаточное основание. На мой взгляд, это какая-то дурацкая выдумка и сумасбродство. Но сам я теперь лишен всякой возможности давать какие-либо наименования чему-либо. Новое существо придумывает их, прежде чем я успеваю раскрыть рот. И всякий раз – один и тот же довод: это так выглядит. Взять хотя бы додо к примеру. Новое существо утверждает, что стоит только взглянуть на додо, и сразу видно, «что он вылитый додо». Придется ему остаться додо, ничего не поделаешь. У меня не хватает сил с этим бороться, да и к чему – это же бесполезно! Додо! Од так же похож на додо, как я сам.
  Среда.  – Построил себе шалаш, чтобы укрыться от дождя, но не успел ни минуты спокойно посидеть в нем наедине с самим собой. Новое существо вторглось без приглашения. А когда я попытался выпроводить его, оно стало проливать влагу из углублений, которые служат ему, чтобы созерцать окружающие предметы, а потом принялось вытирать эту влагу тыльной стороной лап и издавать звуки, вроде тех, что издают другие животные, когда попадают в беду! Пусть! Лишь бы только оно не говорило! Но оно говорит не умолкая. Быть может, в моих словах звучит некоторая издевка, сарказм, но я вовсе не хотел обидеть беднягу, Просто я никогда еще не слышал человеческого голоса, и всякий непривычный звук, нарушающий эту торжественную дремотную тишину и уединение, оскорбляет мой слух, как фальшивая нота. А эти новые звуки раздаются к тому же так близко! Они все время звучат у меня за спиной, над самым ухом – то с одной стороны, то с другой, а я привык только к такому шуму, который доносится из некоторого отдаления.
  Пятница.  – Наименования продолжают возникать как попало, невзирая на все мои усилия. У меня было очень хорошее название для моих владений, музыкальное и красивое: Райский сад. Про себя я и сейчас продолжаю употреблять его, но публично-уже нет. Новое существо утверждает, что здесь слишком много деревьев, и скал, и открытых ландшафтов, и следовательно – это совсем не похоже на сад. Оно говорит, что это выглядит как парк, и только как парк. И вот, даже не посоветовавшись со мной, оно переименовало мой сад в Ниагарский парк. Одно это, по-моему, достаточно убедительно показывает, насколько оно позволяет себе своевольничать. А тут еще вдруг появилась надпись:

 ТРАВЫ НЕ МЯТЬ!

 Я уже не так счастлив, как прежде.
  Суббота.  – Новое существо поедает слишком много плодов. Этак мы долго не протянем. Опять «мы» – это его словечко. Но оно стало и моим теперь, – да и немудрено, поскольку я слышу его каждую минуту. Сегодня с утра густой туман. Что касается меня, то в туман я не выхожу. Новое существо поступает наоборот. Оно шлепает по лужам в любую погоду, а потом вламывается ко мне с грязными ногами. И разговаривает. Как тихо и уютно жилось мне здесь когда-то!
  Воскресенье.  – Кое-как скоротал время. Воскресные дни становятся для меня все более и более тягостными. Еще в ноябре воскресенье было выделено особо, как единственный день недели, предназначенный для отдыха. Раньше у меня было по шесть таких дней на неделе. Сегодня утром видел, как новое существо пыталось сбить яблоки с того дерева, на которое наложен запрет.
  Понедельник.  – Новое существо утверждает, что его зовут Евой. Ну что ж, я не возражаю. Оно говорит, что я должен звать его так, когда хочу, чтобы оно ко мне пришло. Я сказал, что, по-моему, это уже какое-то излишество. Это слово, по-видимому, чрезвычайно возвысило меня в его глазах. Да это и в самом деле довольно длинное и хорошее слово, надо будет пользоваться им и впредь. Новое существо говорит, что оно не оно, а она. Думаю, что это сомнительно. Впрочем, мне все равно, что оно такое. Пусть будет она, лишь бы оставила меня в покое и замолчала.
  Вторник.  – Она изуродовала весь парк какими-то безобразными указательными знаками и чрезвычайно оскорбительными надписями:

 К ВОДОПАДУ


 НА КОЗИЙ ОСТРОВ


 К ПЕЩЕРЕ ВЕТРОВ

 Она говорит, что этот парк можно было бы превратить в очень приличный курорт, если бы подобралась соответствующая публика. Курорт – это еще одно из ее изобретений, какое-то дикое, лишенное всякого смысла слово. Что такое курорт? Но я предпочитаю не спрашивать, она и так одержима манией все разъяснять.
  Пятница. – Теперь она пристает ко мне с другим: умоляет не переправляться через водопад. Кому это мешает? Она говорит, что ее от этого бросает в дрожь. Не понимаю – почему. Я всегда это делаю – мне нравится кидаться в воду, испытывать приятное волнение и освежающую прохладу. Думаю, что для того и создан водопад. Не вижу, какой иначе от него прок, – а ведь зачем-то он существует? Она утверждает, что его создали просто так – как носорогов и мастодонта, – чтобы придать живописность пейзажу.
 Я переправился через водопад в бочке – это ее не удовлетворило. Тогда я воспользовался бадьей – она опять осталась недовольна. Я переплыл водоворот и стремнину в купальном костюме из фигового листа. Костюм основательно пострадал, и мне пришлось выслушать скучнейшую нотацию, – она обвинила меня в расточительности. Эта опека становится чрезмерной. Чувствую, что необходимо переменить обстановку.
  Суббота.  – Я сбежал во вторник ночью и все шел и шел – целых два дня, а потом построил себе новый шалаш в уединенном месте и постарался как можно тщательнее скрыть следы, но она все же разыскала меня с помощью животного, которое ей удалось приручить и которое она называет волком, явилась сюда и снова принялась издавать эти свои жалобные звуки и проливать влагу из углублений, служащих ей для созерцания окружающих предметов. Пришлось возвратиться вместе с ней обратно, но я снова сбегу, лишь только представится случай. Ее беспрестанно занимают какие-то невообразимые глупости. Вот, например: она все время пытается установить, почему животные, называемые львами и тиграми, питаются травой и цветами, в то время как, но ее словам, они созданы с расчетом на то, чтобы поедать друг друга, – достаточно поглядеть на их зубы. Это, разумеется, чрезвычайно глупое рассуждение, потому что поедать друг друга – значит, убивать друг друга, то есть, как я понимаю, привести сюда то, что называется «смертью», а смерть, насколько мне известно, пока еще не проникла в парк. О чем, к слову сказать, можно иной раз и пожалеть.
  Воскресенье.  – Кое-как скоротал время.
  Понедельник.  – Кажется, я понял, для чего существует неделя: чтобы можно было отдохнуть от воскресной скуки. По-моему, это очень правильное предположение… Она опять лазила на это дерево. Я согнал ее оттуда, швыряя в нее комьями земли. Она заявила, что никто, дескать, ее не видел. Для нее, по-видимому, это служит достаточным оправданием, чтобы рисковать и подвергать себя опасности. Я ей так и сказал. Слово «оправдание» привело ее в восторг… и, кажется, пробудило в ней зависть. Это хорошее слово.
  Вторник.  – Она заявила, что была создана из моего ребра. Это весьма сомнительно, чтобы не сказать больше. У меня все ребра на месте… Она пребывает в тревоге из-за сарыча, – говорит, что он не может питаться травой, он ее плохо воспринимает. Она боится, что ей не удастся его выходить. По ее мнению, сарычу положено питаться падалью. Ну, ему придется найти способ обходиться тем, что есть. Мы не можем ниспровергнуть всю нашу систему в угоду сарычу.
  Суббота.  – Вчера она упала в озеро: гляделась, по своему обыкновению, в воду, и упала. Она едва не захлебнулась и сказала, что это очень неприятное ощущение. Оно пробудило в ней сочувствие к тем существам, которые живут в озере и которых она называет рыбами. Она по-прежнему продолжает придумывать названия для различных тварей, хотя они совершенно в этом не нуждаются и никогда не приходят на ее зов, чему она, впрочем, не придает ни малейшего значения, так как что ни говори, а она все-таки просто-напросто дурочка. Словом, вчера вечером она поймала уйму этих самых рыб, притащила их в шалаш и положила в мою постель, чтобы они обогрелись, но я время от времени наблюдал за ними сегодня и не заметил, чтобы они выглядели особенно счастливыми, разве только что совсем притихли. Ночью я выброшу их вон. Больше я не стану спать с ними в одной постели, потому что они холодные и скользкие, и оказывается, это не так уж приятно лежать среди них, особенно нагишом.
  Воскресенье.  – Кое-как скоротал время.
  Вторник.  – Теперь она завела дружбу со змеей. Все прочие животные рады этому, потому что она вечно проделывала над ними всевозможные эксперименты и надоедала им. Я тоже рад, так как змея умеет говорить, и это дает мне возможность отдохнуть немножко.
  Пятница.  – Oна уверяет, что змея советует ей отведать плодов той самой яблони, ибо это даст познать нечто великое, благородное и прекрасное. Я сказал, что одним познанием дело не ограничится, – она, кроме того, еще приведет в мир смерть. Я допустил ошибку, мне следовало быть осторожнее, – мое замечание только навело ее на мысль: она решила, что тогда ей легче будет выходить больного сарыча и подкормить свежим мясом приунывших львов и тигров. Я посоветовал ей держаться подальше от этого дерева. Она сказала, что и не подумает. Я предчувствую беду. Начну готовиться к побегу.
  Среда.  – Пережить пришлось немало. Я бежал в ту же ночь – сел на лошадь и гнал ее во весь опор до рассвета, надеясь выбраться из парка и найти пристанище в какой-нибудь другой стране, прежде чем разразится катастрофа. Но не тут-то было. Примерно через час после восхода солнца, когда я скакал по цветущей долине, где звери мирно паслись, играя, по обыкновению, друг с другом или просто грезя о чем-то, вдруг ни с того ни с сего все они начали издавать какой-то бешеный, ужасающий рев, в долине мгновенно воцарился хаос, и я увидел, что каждый зверь стремится пожрать своего соседа. Я понял, что произошло:
 Ева вкусила от запретного плода, и в мир пришла смерть… Тигры съели мою лошадь, не обратив ни малейшего внимания на мои слова, хотя я решительно приказал им прекратить это. Они съели бы и меня, замешкайся я там, но я, конечно, не стал медлить и со всех ног пустился наутек… Я набрел на это местечко за парком и несколько дней чувствовал себя здесь вполне сносно, но она разыскала меня и тут. Разыскала и тотчас же назвала это место Тонауанда, заявив, что это так выглядит. Правду сказать, я не огорчился, тогда увидел ее, потому что поживиться здесь особенно нечем, а она принесла несколько этих самых яблок. Я был так голоден, что пришлось съесть их. Это было противно моим правилам, но я убедился, что правила сохраняют свою силу лишь до тех пор, пока ты сыт… Она явилась задрапированная пучками веток и листьев, а когда я спросил ее, что это еще за глупости, и, сорвав их, швырнул на землю, она захихикала и покраснела. До той минуты мне никогда не доводилось видеть, как хихикают и краснеют, и я нашел ее поведение крайне идиотским и неприличным. Но она сказала, что я скоро познаю все это сам. И оказалась права. Невзирая на голод, я положил на землю надкушенное яблоко (оно и в самом деле было лучше всех, какие я когда-либо видел, особенно если учесть, что сезон яблок давно прошел), собрал разбросанные листья в ветки и украсился ими, а затем сделал ей довольно суровое внушение, приказав принести еще листьев и веток и впредь соблюдать приличие и не выставлять себя подобным образом напоказ. Она сделала, как я ей сказал, после него мы пробрались в долину, где произошла битва зверей, раздобыли там несколько шкур, и я приказал ей соорудить из них костюмы, в которых мы могли бы появиться в обществе. Признаться, в них чувствуешь себя не слишком удобно, но зато они не лишены известного шика, а ведь, собственно говоря, только это и требуется… Я нахожу, что с ней можно довольно приятно проводить время. Теперь, лишившись своих владений, я испытываю одиночество и тоску, когда ее нет со мной. И еще одно: она говорит, что отныне нам предписано в поте лица своего добывать себе хлеб. Тут она может оказаться полезной. Руководить буду я.
  Десять дней спустя.  – Она обвиняет меня: говорит, что я виновник катастрофы! Она утверждает, и как будто вполне искренне и правдиво, что, по словам змеи, запретный плод – вовсе не яблоки, а лимоны! Я сказал, что это только лишний раз доказывает мою невиновность, ибо я никогда не ел лимонов. Но змея, говорит она, разъяснила ей, что это имеет чисто иносказательный смысл, ибо под «лимонами» условно подразумевается все, что мгновенно набивает оскомину, как, например, плоские, избитые остроты. При этих словах я побледнел, так как от нечего делать но раз позволял себе острить, и какая-нибудь из моих острот действительно могла оказаться именно такого сорта, хотя я в простоте душевной считал их вполне острыми и свежими. Она спросила меня, не сострил ли я невзначай как раз накануне катастрофы. Пришлось признаться, что я действительно допустил нечто подобное, хотя не вслух, а про себя. Дело обстояло так. Я вспомнил водопад и подумал: «Какое удивительное зрелище являет собой вся эта масса воды, ниспровергающаяся сверху вниз!» И тотчас, подобно молнии, меня осенила блестящая острота, и я позволил себе облечь ее мысленно в слова: «А ведь было бы еще удивительнее, если бы вся эта вода начала ниспровергаться снизу вверх!» Тут я расхохотался так, что едва не лопнул со смеха, – и в то же мгновение вся природа словно взбесилась, вражда и смерть пришли в долину, а я вынужден был бежать, спасая свою жизнь.
 – Вот видишь! – сказала она с торжеством, – Так оно и есть. Именно подобные остроты и имела в виду змея, когда сказала, что они могут набить оскомину, как лимон, потому что ими пользуются с сотворения мира.
 Увы, по-видимому во всем виноват я! Лучше бы уж мне не обладать остроумием! Лучше бы уж эта блестящая острота никогда не приходила мне в голову!
  На следующий год.  – Мы назвали его Каин. Она принесла его в то время, как я был в отлучке – расставлял капканы на северном побережье озера Эри. Она, как видно, поймала его где-то в лесу, милях в двух от нашего жилища, а то и дальше, милях в трех-четырех, – она сама нетвердо знает – где. В некоторых отношениях это существо похоже на нас и, возможно, принадлежит к нашей породе. Так, во всяком случае, думает она, но, по-моему, это заблуждение. Разница в размерах уже сама по себе служит доказательством того, что это какое-то новое существо, отличной от нас породы. Быть может, это рыба, хотя, когда я для проверки опустил его в озеро, оно пошло ко дну, а она тотчас бросилась в воду и вытащила его, помешав мне, таким образом, довести эксперимент до конца и установить истину. Все же я склонен думать, что оно из породы рыб, но ей, по-видимому, совершенно безразлично, что это такое, и она не позволяет мне попытаться выяснить это. Я ее не понимаю. С тех пор как у нас появилось это существо, ее словно подменили – с безрассудным упрямством она не желает и слышать о каких бы то ни было экспериментах. Ни одно животное не поглощало так все ее помыслы, как эта тварь, но при этом она совершенно не в состоянии объяснить – почему. Она повредилась в уме – все признаки налицо. Иной раз она чуть ли не всю ночь напролет носит эту рыбу на руках, если та подымает визг – просится, по-видимому, в воду. Она пошлепывает рыбу по спине и издает ртом довольно нежные звуки, стараясь ее успокоить, и еще на сотню ладов проявляет свою о ней заботу и по-всякому ее жалеет, а из углублений, которые служат ей для того, чтобы созерцать окружающие предметы, у нее опять начинает течь влага. Никогда я не видел, чтобы она обращалась так с другими рыбами, и это внушает мне большую тревогу. Когда мы еще не лишились наших владений, она, случалось, таскала на руках маленьких тигрят и забавлялась с ними, но то была просто игра. Она никогда не принимала так близко к сердцу, если у тигрят после обеда делалось расстройство желудка.
  Воскресенье.  – По воскресеньям она теперь больше не работает, а лежит в полном изнеможении и позволяет рыбе кувыркаться через нее, и это явно доставляет ей удовольствие. Она издает ртом какие-то нелепые звуки, чтобы позабавить рыбу, и делает вид, будто кусает ее конечности, а рыба смеется. Я еще никогда не видел, чтобы рыбы смеялись.
 Это наводит меня на размышления… Я теперь тоже полюбил воскресные дни. Поруководишь целую неделю, а потом чувствуешь себя физически совершенно разбитым. Нужно было бы устроить побольше воскресных дней. Прежде я их терпеть не мог, а теперь оказалось, что они наступают чрезвычайно вовремя.
  Среда.  – Нет, это не рыба. Я так и но могу установить, что же это такое. Когда оно чем-нибудь недовольно, оно производит такие странные звуки, что мороз подирает по коже, а когда его ублажат – говорит «гу-гу». Оно не нашей породы, потому что не ходит, но оно и не птица, потому что не летает, и не лягушка, потому что не прыгает, и не змея, потому что не ползает, и я почти уверен, что это не рыба, хотя до сих пор не имел возможности установить, умеет ли оно плавать. Оно просто лежит, преимущественно на спине, задрав ноги кверху. Я никогда не видел, чтобы какое-нибудь животное вело себя подобным образом. Я сказал, что, по-моему, это какая-то загадка, но она, хотя и пришла в восторг от этого слова, – совершенно не поняла его смысла. Думаю, что это либо загадка, либо какое-то насекомое. Если оно подохнет, я расчленю его, чтобы узнать, как оно устроено. Впервые в жизни я решительно поставлен в тупик.
  Три месяца спустя.  – Я окончательно сбит с толку, и чем дальше, тем становится все хуже. Я потерял сон. Оно теперь перестало лежать на спине и стало передвигаться на четвереньках. Однако оно сильно отличается от других животных, которые ходят на четырех ногах, ибо его передние ноги ненормально коротки, и от этого выдающаяся часть его туловища как-то странно торчит вверх, что производит довольно неприятное впечатление. По своему сложению оно сильно напоминает нас, но его способ передвижения заставляет предполагать, что это существо не нашей породы. Длинные задние и короткие передние лапы указывают на его принадлежность к семейству кенгуровых, но это, несомненно, совершенно особая разновидность, так как обыкновенные кенгуру прыгают, а оно никогда этого не делает. В общем, это весьма интересный и любопытный экземпляр, который до сих пор еще не был классифицирован. Поскольку он открыт мной, я считаю себя вправе приписать себе славу этого открытия, и наименовать его в мою честь-Кенгуру Адамовидное… Должно быть, оно попало к нам еще в очень раннем возрасте, потому что выросло с тех пор просто невероятно. Оно сейчас стало по крайней мере раз в пять крупнее, и если что-нибудь не по нем, производит раз в двадцать-тридцать больше шуму, чем прежде. Применение силы не только не усмиряет его, но дает совершенно противоположные результаты. Пришлось отказаться от этой меры воздействия. Она успокаивает его с помощью убеждения или тем, что дает ему предметы, которые только что отказывалась давать. Как я уже говорил, меня не было дома, когда оно у нас появилось, и она сказала тогда, что нашла его в лесу. Мне кажется неправдоподобным, чтобы это был один-единственный экземпляр на свете, но, по-видимому, это так. Я совершенно измучился – несколько недель кряду все пытался отыскать еще хотя бы одного такого же, как этот, чтобы пополнить мою коллекцию и чтобы этому было с кем поиграть (ведь тогда бы он наверняка немного угомонился и нам было бы легче его приручить), но так и не нашел ничего, хотя бы отдаленно на него похожего, и что особенно странно – никаких следов. Оно не может не ходить по земле, хочет оно того или не хочет, как же тогда оно ухитряется не оставлять следов? Я расставил около дюжины капканов, но без всякого толку. В них попались все как есть маленькие зверюшки, только не оно. И эти зверьки, как мне кажется, забирались в капканы просто из любопытства – поглядеть, для чего там поставлено молоко. Никто из них к нему и не притронулся.
  Три месяца спустя.  – Кенгуру все продолжает расти – это очень странно и внушает тревогу. Я не видел еще ни одного животного, которому потребовалось бы столько времени, чтобы вырасти. Теперь голова у него покрылась шерстью, которая совершенно не похожа на мех кенгуру, а очень напоминает наши волосы, с той только разницей, что она гораздо тоньше и мягче и не черного цвета, а рыжая. Я, должно быть, скоро сойду с ума от неслыханных, несуразных капризов и причуд этого не изученного наукой биологического уродца. Если бы только я мог поймать хотя бы еще одного, подобного ему… Но все напрасно. Это один-единственный экземпляр какой-то совершенно новой зоологической разновидности. Сомнения больше нет. Однако я поймал обыкновенного кенгуру и принес его с собой, полагая, что наш будет рад хоть этому, поскольку он лишен общества себе подобных и вообще лишен сверстников, с которыми мог бы подружиться и которые посочувствовали бы ему в его ужасном одиночестве среди чуждых ему существ, не понимающих ни его нрава, ни его повадок и не умеющих объяснить ему, что он находится среди друзей, Но это было ошибкой: он так испугался при виде кенгуру что с ним сделался припадок, и я понял – ему еще никогда в жизни не доводилось видеть кенгуру. Мне жаль бедного крикливого зверюшку, но я бессилен хоть чем-нибудь его порадовать. Если бы я мог приручить его… Но об этом нечего и думать: чем больше я стараюсь, тем получается хуже. Мне больно видеть, как этот ничтожный зверенок неистовствует, когда он чем-то рассержен или огорчен, Я бы выпустил его на волю, но она и слышать об этом не хочет. По-моему, это очень жестоко и совсем непохоже на нее, – и все же, быть может, она права. Быть может, тогда это существо будет еще более одиноко, – ведь если уж я не мог найти другого, подобного ему, так разве ж оно найдет?
  Пять месяцев спустя. Это не кенгуру. Нет, потому что оно делает несколько шагов на задних ногах, держась за ее палец, а затем падает. Возможно, что это какая-то разновидность медведя, однако у него нет хвоста – пока во всяком случае – и нет шерсти, кроме как на голове. Оно все еще продолжает расти, и это обстоятельство кажется мне в высшей степени странным, так как медведи гораздо быстрее вырастают до надлежащих размеров. Медведи теперь опасны (со времени катастрофы), и я бы не хотел, чтобы этот и впредь разгуливал где ему вздумается без намордника. Я предложил ей добыть для нее кенгуру, если она согласится выпустить медвежонка на волю, но ничего не вышло. Как видно, она хочет, чтобы мы самым идиотским образом подвергали свою жизнь опасности. Она была совсем иной, пока не лишилась рассудка.
  Две недели спустя.  – Я обследовал его пасть. Сейчас он еще не опасен: у него только один зуб. И по-прежнему нет хвоста. Теперь он производит еще больше шума, особенно по ночам. Я перебрался из шалаша под открытое небо. Впрочем, я захожу в шалаш по утрам, чтобы позавтракать и посмотреть, не прорезались ли у медвежонка новые зубы. Если у неге будет полна пасть зубов, тогда – с хвостом или без хвоста – ему придется убраться отсюда восвояси. В конце концов медведю вовсе не обязательно иметь хвост, чтобы представлять опасность для окружающих.
  Четыре месяца спустя.  – Был в отлучке около месяца – ловил рыбу и охотился в местности, которую она, неизвестно почему, называет Бизон, – вероятнее всего, потому, что там нет ни одного бизона. За время моего отсутствия медвежонок научился вполне самостоятельно передвигаться на задних лапах и говорить: «паппа» и «мамма». Несомненно, это совершенно новая разновидность. То, что эти сочетания звуков похожи на слова, может, конечно, объясняться какой-то случайностью, и вполне допустимо, что они лишены всякого смысла и ровно ничего не обозначают, но тем не менее это все же нечто из ряда вон выходящее и не под силу ни одному медведю. Эта имитация речи в соединении с почти полным отсутствием шерсти и совершенным отсутствием хвоста – достаточно яркое доказательство того, что мы имеем дело с новой разновидностью медведя. Дальнейшее изучение его может дать необычайно интересные результаты. Пока что я намерен отправиться в далекую экспедицию и самым тщательным образом обследовать расположенные на Севере леса. Не может быть, чтобы там не сыскался хотя бы еще один подобный экземпляр, а тот, что у нас, несомненно будет представлять меньшую опасность, если получит возможность общаться с себе подобным. Решил отправиться не теряя времени. Но сначала надену на нашего намордник.
  Три месяца спустя.  – О, как утомительна была эта охота, а главное – как безрезультатна! И в это самое время, не сделав из дома ни шагу, она поймала еще одного! В жизни не видал, чтобы кому-нибудь так везло! А мне бы нипочем не заполучить этой твари, даже если бы я скитался по лесам еще лет сто.
  На следующий день.  – Я сравниваю нового со старым, и мне совершенно ясно, что они одной породы. Мне хотелось сделать из одного из них чучело для моей коллекции, но она по каким-то соображениям воспротивилась этому. Пришлось отказаться от моей затеи, хотя я считаю, что зря. Если они сбегут, это будет невознаградимой утратой для науки.
 Старший стал более ручным теперь, научился смеяться и говорить, как попугай, – по-видимому оттого, что он так много времени проводит в обществе попугая и к тому же обладает чрезвычайно развитой способностью к подражанию. Я буду очень удивлен, если в конечном счете окажется, что это новая разновидность попугая, хотя, впрочем, мне бы уже пора ничему не удивляться, поскольку с тех первых дней, когда оно еще было рыбой, оно успело перебыть всем на свете, – всем, что только могло взбрести ему на ум. Младшее существо совершенно так же безобразно, как было на первых порах старшее: цветом оно напоминает сырое мясо с каким-то серовато-желтоватым оттенком, а голова у него тоже необычайно странной формы и без всяких признаков шерсти. Она назвала его Авель.
  Десять лет спустя.  – Это мальчики: мы открыли это уже давно. Нас просто сбивало с толку то, что они появлялись на свет такими крошечными и несовершенными по форме, – мы просто не были к этому подготовлены. А теперь у нас есть уже и девочки. Авель хороший мальчик, но для Каина было бы полезней, если бы он остался медведем. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что заблуждался относительно Евы: лучше жить за пределами Рая с ней, чем без нее – в Раю.
 Когда-то я считал, что она слишком много говорит, но теперь мне было бы грустно, если бы этот голос умолк и навсегда ушел из моей жизни. Благословенна будь плохая острота, соединившая нас навеки и давшая мне познать чистоту ее сердца и кротость нрава.

Люси 178rus

20.08.2014 в 14:23

107330Люси 178rus20.08.2014 в 14:23


Жена-Богиня.... 

Жили-были на свете обыкновенные муж и жена. Звали жену Елена, звался муж Иваном.  

Возвращался муж с работы, в кресло у телевизора садился, газету читал. Жена его, Елена, ужин готовила. Подавала мужу ужин и ворчала, что по дому он ничего путного не делает, денег мало зарабатывает. Ивана раздражало ворчание жены. Но грубостью он ей не отвечал, лишь думал про себя: «Сама — лахудра неопрятная, а ещё указывает. Когда женился только, совсем другой была — красивой, ласковой».  

Однажды, когда ворчавшая жена потребовала, чтобы Иван мусор вынес, он, с неохотой оторвавшись от телевизора, пошёл во двор. Возвращаясь, остановился у дверей дома и мысленно обратился к Богу:  

— Боже мой, Боже мой! Нескладная жизнь у меня сложилась. Неужто век мне весь свой коротать с такой женой ворчливой да некрасивой? Это же не жизнь, а мучения сплошные.  

И вдруг услышал Иван тихий голос Божий:  

— Беде твоей, сын Мой, помочь Я смог бы: прекрасную богиню тебе в жёны дать, но коль соседи изменения внезапные в судьбе твоей увидят, в изумление великое придут. Давай поступим так: твою жену Я буду постепенно изменять, вселять в неё богини дух и внешность улучшать. Но только ты запомни, коль хочешь жить с богиней, жизнь и твоя достойною богини стать должна.  

— Спасибо, Боже. Жизнь свою любой мужик ради богини может поменять. Скажи мне только: изменения когда начнёшь с моей женой творить?  

— Слегка Я изменю её прямо сейчас. И с каждою минутой буду её к лучшему менять.  

Вошёл в свой дом Иван, сел в кресло, взял газету и телевизор вновь включил. Да только не читается ему, не смотрится кино. Не терпится взглянуть — ну хоть чуть-чуть меняется его жена?  

Он встал, открыл дверь в кухню, плечом оперся о косяк и стал внимательно разглядывать свою жену. К нему спиной она стояла, посуду мыла, что после ужина осталась.  

Елена вдруг почувствовала взгляд и повернулась к двери. Их взгляды встретились. Иван разглядывал жену и думал: «Нет, изменений никаких в моей жене не происходит».  

Елена, видя необычное внимание мужа и ничего не понимая, вдруг волосы свои поправила, румянец вспыхнул на щеках, когда спросила:  

— Что ты, Иван, так смотришь на меня внимательно?  

Муж не придумал, что сказать, смутившись сам, вдруг произнёс:  

— Тебе посуду, может быть, помочь помыть? Подумал почему-то я…  

— Посуду? Мне помочь? — тихо переспросила удивленная жена, снимая перепачканный передник, — так я её уже помыла.  

«Ну, надо же, как на глазах меняется она, — Иван подумал, — похорошела вдруг». И стал посуду вытирать.  

На другой день после работы с нетерпением домой спешил Иван. Ох, не терпелось посмотреть ему, как постепенно в богиню превращают его ворчливую жену. «А вдруг уже богини много стало в ней? А я по-прежнему никак не изменился. На всякий случай, прикуплю-ка я цветов, чтоб в грязь лицом перед богиней не ударить».  

Открылась в доме дверь, и растерялся заворожённый Иван. Перед ним Елена стояла в платье выходном, том самом, что купил он год назад. Причёска аккуратная и лента в волосах. Он растерялся и неловко протянул цветы, не отрывая взгляда от Елены. Она цветы взяла и охнула слегка, ресницы опустив, зарделась. «Ах, как прекрасны у богинь ресницы! Как кроток их характер! Как необычна внутренняя красота и внешность!». И охнул в свою очередь Иван, увидев стол с приборами, что из сервиза, и две свечи горели на столе, и два бокала, и пища ароматами божественными увлекала.  

Когда за стол он сел, напротив жена Елена тоже села, но вдруг вскочила, говоря:  

— Прости, я телевизор для тебя включить забыла, а вот газеты свежие тебе приобрела.  

— Не надо телевизора, газеты тоже мне не хочется читать, всё об одном и том же в них, — Иван ответил искренне, — ты лучше расскажи, как день субботний, завтрашний хотела б провести?  

Совсем опешив, Елена переспросила:  

— А ты?  

— Да два билета в театр по случаю для нас купил. Но днём, быть может, согласишься ты пройтись по магазинам. Раз нам театр придется посетить, так надо в магазин зайти сначала и платье для театра для тебя достойное купить.  

Чуть не сболтнул Иван заветные слова: «платье, достойное богини», смутился, на неё взглянул и снова охнул. Перед ним сидела за столом богиня. Лицо её сияло счастьем, и глаза блестели. Улыбка затаённая немножко вопросительной была.  

«О Боже, как прекрасны всё-таки богини! А если хорошеет с каждым днём она, сумею ль я достойным быть богини? — думал Иван, и вдруг, как молния его пронзила мысль...


P.S.   Любовь, уважение, забота - эти составляющие сделают из любой женщины - БОГИНЮ.... Банально, но факт.... Задумайтесь, мужчины...

Fantom20402040

3.10.2014 в 12:21

440803Fantom204020403.10.2014 в 12:21
 В дивном государстве под названием «Сайт» правит «Псина»,а в этом ей помогают «Крысы». Правят они бедным народом, в коком выделяются: Мыши,Лизуны и просто душевный народ, а еще "Веселуны", но как и везде, в любой стране, есть веселые ребята, которые не согласны с политикой «Псины» и теми правилами, какие по ее словам, нужно соблюдать.
Шло время, краски менялись, а народ как был в страхе, так он и оставался. 
Однажды, после того, как Псина выдала новый указ половина народа промолчала, а другая встала с колен, решив отстоять свое мнение, но их за это отправляли в ссылку, где они должны были держать обет молчания.
Но нашим революционерам все было нипочем. Они сбегали и просвещали народ. Их ряды постепенно росли. "Крысы" и «Лизуны» по-прежнему старались угодить «Псине». Но уже было поздно, каждый знал, что хотел.
продолжение следует !

Siluoka

26.03.2016 в 13:02

295066Siluoka26.03.2016 в 13:02

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА

А вдруг она закончится? Просто возьмет и разойдется по швам. Станешь подумывать, а не свалить ли? Забыть все на свете и начать жизнь заново. Забыть подвалы в пятиэтажках, куда приходили такие как и ты и каждый пятый с гитарой, и что-то расшибалось внутри о грудную клетку с нахальным кобейновским «еэй…». Впихнуть в коробку из-под «Монпансье», подвальную, юношескую, бунтарную родину, чтобы не тревожила, и не мешала идти вперед. Завернуть в пару-тройку неудачных любовей, чтобы уж точно не тянуло шаркать крышкой и бесполезно вздыхать. Затолкать ногой в дальний угол и гордость за свою вышиванку, которую тебе вздумалось носить, когда магазины и лавки еще не наводнились патриотической мишурой и, из солидарных с тобой, был только Ваня* на бумажке номиналом в двадцать. Забыть места, которых больше нигде и никогда не будет; где захлебываешься материнским молоком горьких трав и пьянеешь от нектара полевых цветов. Где греешься в объятьях раскаленного, каменного сердца города, называешь шутя его капищем и вторишь Ревякину в ушах. Не успеешь все обдумать, к чему-то прийти, а вокруг уже все рубятся. Все со всеми. Голоса надрывают стишатами, да такими гадкими, что хочется небо на словоблудов обрушить, пожечь ночными огнями! Не гаснущими и под крышкой гроба звездами родины! Вареной во лжи, мутной от горечи и обиды, разделенной и причисленной к этим и тем. Сможешь причислить себя к кому-то? А тетку с братом, что там, где вообще ''одни враги'' к кому причислять? Что же ты маешься?.. Попробовать вырваться, как бурьян из земли, отломаться от тысячелетней вязи корневищ, вытянуть с жилами из себя вросшие, колосистые пальцы древних богов, бежать и забыть славянскую свою родину… Бежать, возвращаться, в итоге понять, что для тебя родина может многим начинаться и даже продолжаться пыльными коробками в дальних углах, не подхваченными во время очередного побега, а для кого-то она уже закончилась звоном серебра, а может и не начиналась… а за кем-то еще тянется вязкой алой лентой, и уже никогда не отпустит. Полыхнувшая твоя родина.

Орти (с)

дополнено в 12:57
 ЛЕГЕНДА О ЛЮДЯХ
— Сегодня я снова был наверху, мама, и снова я видел тех самых существ, которых никогда не вижу здесь – в море. Кто они? И почему они так пугающе похожи с нами и, в то же время, совсем не такие, как мы?

— Ну, что же, сын, пришло время рассказать тебе о тех, кто и сам не знает своего прошлого. О людях живущих на суше, не помнящих нас, своих прародителей и ближайших родственников, кровных братьев.

Все началось с того, что огромная толща льда, под которой тысячелетиями, у самого сердца великой Матери существовали руслы, исчезла, показав тем самым другую сторону нашей родительницы, а именно сушу. Эта ее часть была удивительна и привлекала немалый интерес с их стороны. Новый мир, вдруг открывшийся жителям моря, был прекрасен, но все же чужд. Руслам сравнительно легко было выходить на твердую поверхность и передвигаться на перепончатых ногах. Конечно, они не были столь проворны, как в воде, но их тела оказались достаточно приспособленными для недолгих путешествий, и все же суша не предполагалась старейшинами в качестве нового дома. Самые древние из руслов быстро поняли, что лучи света, в которых купается наша Мать, такие необходимые для нее в целом, губительны для тех ее детей, кто оставит воду и выберет жизнь на суше. Но, к тому моменту многие, кто уже вкусил плоть млекопитающих живущих на земле, навсегда запомнил вкус их крови. Он оказался таким манящим, что ради жажды и легкой добычи они начали оставлять свой дом все чаще, и с каждым разом эта охота длилась все дольше.

— Легкая добыча? Но они не кажутся такими могущественными, чтобы любая добыча была для них легкой. Они, слишком хилые что ли…

— Сынок, это сейчас они такие, бросившие море, но так и не приспособившиеся к суше. А тогда, в самом начале своего пути, они имели все то, что есть и у нас. Они и есть мы, только теперь уже совсем другие.

Благодаря двум способностям русла слышать и чувствовать всех живых существ на расстоянии, и умению внушить все необходимое любой выбранной жертве, каждый живущий на земле, становился для него легкой добычей. К тому же, великая Мать распорядилась так, что не только подводный мир может похвастаться изобилием плодовых деревьев и кустарников, а также и суша полна растительности, приносящей людям уйму пищи. Но, им всегда всего мало.

— Неужели никто из тех, кто прижился там, наверху, никогда-никогда не возвращался в море?

— Были и такие, но тех, кто вернулся, было слишком мало. Большинство ушедших считали, что они смогут вернуться в любой момент. Они селились на берегах, а некоторые довольствовались озерами в округе. Но, суша забирала у них то, самое важное, что позволяло правильно дышать и в воде они уже не приживались. Однажды ушедшие наверх жители моря, постепенно стали разбредаться по всем континентам, все больше и больше меняясь, и одновременно забывая о своих корнях и настоящей родине. Прошло много-много лет с тех пор, когда руслы окончательно преобразились и стали называться людьми.

Мы всегда были совершенно свободным народом, не знающим запретов, ибо ни один из нас, ни в чем и никогда не шел наперекор природе, но, однажды великий Нуптен запретил поддерживать связь с ушедшими, и никто не посмел ослушаться.

— Мама, но мы ведь по-прежнему очень похожи! И люди и руслы могли бы сходиться, меняться знаниями и даже дружить… почему же Нуптен так поступил?

— Да, милый, мы по-прежнему похожи, но не спеши обвинять Нуптена, он мудрый правитель. Дослушай сперва до конца. Наша схожесть — внешняя, а от того малозначительная.

Со временем люди полностью утратили способность слышать. Они не слышат не только Мать или нас, они прекратили слышать даже друг друга. На суше руслы потеряли гораздо больше, чем приобрели.

Нам с тобой, чтобы слышать друг друга, совершенно ни к чему издавать звуки подобно дельфинам, мы с тобой на любом расстоянии знаем обо всем, что друг друга окружает, а люди ослепли душою и разумом, стали с помощью рта и гортани издавать вопли и рык, чтобы быть услышанными. На место гибких перепончатых конечностей пришли неуклюжие корявые руки и жесткие, грубые ступни, чтобы передвигаться в горах и песках. Они, почти в три раза уменьшились в росте, но также и жизнь их стала короче нашей… намного скудней и короче. Даже редкие долгожители среди них, живут в пять-шесть раз меньше русла, не говоря уже о тех, кого большинство. Но, самое главное, они утратили то, что позволяло им вернуться в воды. Вода, ушедшая из их тел и разума, забрала с собой последнюю способность дышать ею и находиться в ней. Вода больше не принимала людей, и каждый попавший в море, неизбежно погибал.

Но, невзирая ни на что, долгие годы, жители морей и океанов старались поддерживать отношения со своими братьями, помогали рыбакам щедрым беспечным уловом, даровали множество фруктов, коими так богаты подводные плантации, не скупились даже на диковинные плоды из морских лесов и садов. Но люди превратились в настолько павшие существа, что утратили всякую способность видеть и познавать. Чем же они могут с нами поделиться? Бесконечные войны и кровопролития воцарились в их мире. Несметное количество хворей обрушилось на человечество, рассудок их затуманился, а души зачерствели. Но, хуже всего, они предали Мать и стали осквернять ее тело. Расстроилась тогда великая Мать из-за грязи, что развели дети ее и, решила обмыть свое тело собственными слезами. Не осталось ни единого уголка суши, которого не затопили бы слезы ее. Долгие месяцы плакала она, скорбя о каждом погибшем сыне. Но в самом начале великой скорби наш правитель Нуптен сжалился над людьми и приказал каждому из руслов не остаться равнодушным к человеческому несчастью и сделать все, что в наших силах; спасти каждого, к чьему телу еще не прикоснулась смерть.

— Так сначала он их решил спасти?

— Да, он надеялся, что потоп станет для всех хорошим уроком и, в конце-концов, все станет на свои места.

Ты знаешь, что на самом глубоком дне океана, в древнем саду, где и обитает Нуптен, есть священное древо Тайя. Оно настолько древнее, что руслы считают его первичным. Произрастает оно из самого сердца Матери, а ягоды дают руслам мудрость и долголетие. Одна ягода Тайи способна вернуть к истинной жизни русла любого человека. Было принято решение так и поступать с каждым тонущим — угощать спасительной ягодой и возвращать ему море.

Но не все спаслись, многие умирали слишком быстро, а некоторые сами предпочитали смерть. Но, даже те, кто вернулся, со временем, после долгого плача Матери, все же вышли наверх, и все повторилось вновь.

— И тогда Нуптен запретил дружить с покинувшими море?

— Нет, даже тогда Нуптен никому ничего не запрещал. Оставалась надежда, что, раз их так сильно манит суша, то, возможно, в этот раз у них получится достойно сосуществовать с океаном. Но, во второй раз, люди принялись разрушать Землю с удвоенной жестокостью. И лишь тогда возник запрет.

Сегодня люди умеют покидать Землю, поднимаясь в воздухе на огромную высоту. Но это все только потому, что им не дано большего. Вода — источник всего живого, кровь и слезы великой Матери, больше никогда не прибудет с предателями, не откроет им своих тайн и богатств, не подарит знаний. Люди утратили все, что помнили о нас и о море, и все что у них осталось только их выдумки на основе случайных с нами встреч, да поговорка: «Дважды в одну реку не войти».

Они не только не привнесут в нашу жизнь ничего нового, но и могут нанести серьезный ущерб. Зачем нам те, кто не дорожит ничем не только в нашем мире, но также и в своем? Что можно почерпнуть у разрушителей и невежд? Люди обречены, а у нас впереди долгая и счастливая жизнь. Спи, Мареяр, и постарайся больше никогда не думать о людях, ни хорошо, ни плохо. Их нет.

 Орти (с)

дополнено в 12:59

"ОТ ДЯДИ ПЕТИ"

Я возвращалась с работы, как обычно в начале шестого. Все как всегда: утром и вечером одни и те же лица, плывущие кто на автопилоте, а кто на радиоволнах, по маршруту «дом-работа — работа-дом». И я в унисон с толпой. У меня вообще все просто: маркет, аптека, военкомат, два спальных квартала и я дома. Из сомнамбулического состояния меня вывел охранник магазина, оравший на улице так, словно кто-то умер.

— Да не знаю я! Он не реагирует даже на крик, сидит с закрытыми глазами.

При входе в магазин, в засаленном бушлате и рваной вязаной шапке, облокотившись на одну из ступенек, сидел некто.

— Ну, говорю же – бомж! Он тут недавно попрошайничать стал, а теперь видать окочурился. Приезжайте!

— Он что, умер? – Спросила я у стоявшего рядом с охранником парня.

— Да, кто знает… сейчас «скорая» приедет, пусть и разбираются.

Лицо у виновника шума было синюшного оттенка, и я решила, что все таки он умер.

«Конечно, жалко… – повела я свой внутренний диалог продолжая идти дальше – Ну и что, что сегодня зарабатывают даже на попрошайках? Представь, каково ему здесь было. Как он сначала сидел коленками на картонке, согнувшись в три погибели, чтобы людям в глаза не смотреть. Стыдно, потому что. А ты ему ни разу и копеечки не подала».

«Зачем? – отвечала я сама себе – Чтобы на два дня дольше он тут посидел? Может он и сам хотел, чтобы все уже закончилось? И вообще, спасение утопающего – дело рук самого утопающего».

«Может, у него выхода другого не было?..»

«Ой, выход есть всегда…»

«Ладно, хватит. Отмучился, бедолага».

Через некоторое время меня окликнул знакомый голос и, повернувшись, я увидела своего брата.

— Шурик! Привет!

— Привет! С работы бежишь?

— Да.

И уже без всякого блеска в глазах добавила:

— Видел, там?.. — Я сделала знак в сторону магазина. — Замерз наверное, так жалко, ужас…

— Да, несчастный человек, а ты не узнала его?

— Да ну! Откуда я могу его знать?

— Это ведь дядя Петя Чернуха! Нашего папы друг. Помнишь? Они еще вместе расписывали Дом Культуры, и первый видик мы у него в гостях, еще малышней смотрели.

Вдруг перед глазами поплыли картинки из детства, беззаботная улыбка дяди Пети, вечные конфеты-куклы для меня, торчащие из всех карманов. Но я не поверила.

— Я последний раз его на папиных похоронах видела, каких-то пять лет назад, так он нормальным человеком был. А у этого лицо совсем пропитое. Да не он это, что ты!

— Оль, ну я-то знаю что говорю. Я его здесь сразу узнал. На похоронах не до того было, чтобы рассматривать пришедших, а он тогда уже крепко выпивал. Поверь, он это!

Для меня вдруг все потемнело, и я в этой серости была самым грязным пятном.

Придя домой, я весь вечер провела за нервным растиранием рук и выщипыванием катышек на старом поношенном халате. Странный парадокс: стоит к несчастью подойти на шаг ближе, и все твои рациональные мыслишки теряют свой вес, превращаются в отжившие догмы и писанные для других миров постулаты. Я ненавидела свою равнодушную рожу, ежедневно проходящую мимо человека, так нуждающегося в помощи. Хоть какой-нибудь.

Спустя несколько дней, я все также возвращалась с работы домой и, почти дойдя до своего поворота, увидела уже похороненного мною дядю Петю.

«Живой!» — Радостно пронеслось у меня в голове.

Я, как расшалившаяся коза подскочила к нему и прокричала:

— Здравствуйте! Вы куда идете?

Куда может идти человек, в руках с коробкой, в которой несколько мелких купюр да пару разномастных копеечек? Куда бы он ни шел, ему, по моему мнению, было совсем не туда.

На опухшем лице показалось удивление, чего, по всей видимости, не случалось давно.

— Да вот…

— Пойдемте! Пойдемте со мной. – Я легонько, прикоснулась к его локтю указывая направление. От моего приглашения он не отказывался, следуя за мной с той же раззявленной коробкой в руках.

Как все-таки легко, не думать о возможных последствиях, в угоду успокоения своей совести. Благодаря появлению этого человека, суд присяжных в моей голове незамедлительно объявил меня невиновной. Ура! Свободна от высшей меры самопоедания и плевать на обалдевших соседей, они мне вообще кто?

«Ну, подумают о тебе эти люди плохо, они и так от тебя не в восторге, ну, потратишься немного, в конце-концов, что тебе дороже литр хлорки и два выброшенных полотенца или комок откашляных ночью в подушку нервов?»

Пах этот мужчина безусловно скверно. Первое что я спросила закрыв входную дверь, не желает ли он помыться.

Конечно, он не стал отказываться, только кивал и молча принимал все, что я ему предлагала. Он отправился в душ, а я тем временем забросила всю его одежду на проварку в стиральную машину и стала подыскивать во что бы ему переодеться.

Старые вещи бывшего мужа, не выброшенные на случай если с меня их вдруг потребуют, были как нельзя кстати. Отживший свое милицейский китель и брюки с лампасами, это конечно перебор, а вот что-то из штатского вполне подойдет. Самое время избавляться от всего этого хлама. Кроме футболки, спортивных брюк и свитера у меня нашлись даже куртка с шапкой и пара растоптанных, кожаных ботинок.

В ванной шумела вода, под дверью расположилась стопка поношенной но чистой одежды а на кухне вовсю трещала жарившаяся картошка.

Когда он вошел в кухню, я отметила как велики ему и мужнины штаны и футболка. Вспоминая, каким когда-то был дядя Петя, смотреть на него было больно. Я просто знала, что этот человек хороший старый друг моего отца, отчасти сделавший мое детство чуть ярче и красочней. Добрейшей души человек.

Кушал он вполне достойно, не нападая на еду. Единственное что чувствовалось, как ему неловко под моим взглядом и похоже его знобило. Заметив что-то вроде лишая или псориаза у него на руке я метнулась в ванную к аптечке чтобы принести спирт и ватный тампон.

— Чего сама не ешь-то? – Как-то надрывно спросил он. – Брезгуешь?

— Нет, что вы… — соврала зеркалу в ванной я — просто, не ем после шести. — А лицо так и залило краской.

— Вот… — я поставила на стол перед ним флакон со спиртом и положила вату.

— Что это?

Указывая на его руку, я сказала:

— Это, наверное, нужно продезинфицировать…

Он кивнул, и я отвернулась, стараясь больше на него не пялиться. Почему я не спрашивала, как он живет? Где он живет? Ест ли он каждый день или только когда перепадает? Когда дождется, что в коробке соберется больше чем только на «стакан», а еще и на хлебушек? Я боялась его ответов. Страшно принимать в чьей-то пропащей жизни участие, когда живешь на почти минимальную зарплату и минимальный отрезок свободного времени. Но все-таки решившись привести в дом бомжа и алкоголика, почему не боишься, что тебя обчистят? — Нечего чистить, есть только то, что я и сама отдаю.

Вы слышали когда-нибудь, как из флакона с узким горлышком выливается жидкость? А именно спирт? А именно человеку в рот? Вас бы этот звук насторожил.

В сердцах, я больно хлопнула себя по ляжке, выкрикивая чуть не со слезами на глазах:

— Дядь Петя, ну как же вы так?!

На что он сделал короткое «ху» в сторону от меня и проглотил несколько картофелин.

— А я не Петя, я Антон…

Обалдела я тогда здорово, но рассказывать о своих побуждениях не стала. Антоны заслуживают на сострадание не меньше Петь. Меня вдруг кинуло в нравоучения и я стала требовать, чтобы он изменил свою жизнь, «…ведь все возможно, нужно только верить» — надрывалась в доводах я.

Столько ахинеи из меня ни неслось давно.

Похоже, озноб после принятого спирта его отпустил, и он засобирался. Приняв из моих рук пакет со сложенными в него мокрыми лохмотьями, он впихнул туда же и коробку с деньгами стоявшую все это время в коридоре, и уже собрался выходить.

— Не волнуйся, приходить я к тебе не стану. Спасибо, за шмотки и жратву.

 

Думала ли я, после этого, про Шурика плохо? – Нет. А вот он ругал меня, а заодно и себя, что есть силы. Потом мы конечно вместе и смеялись, и плакали… и сокрушались, что люди исчезают неизвестно куда. Мы продолжаем их помнить и даже путать с кем-то другим. Иногда.

Антона возле маркета больше не было. Шурик говорил, что тот теперь в другом месте сидит, а иногда ходит по улице все с той же коробкой в руках. Но, в местах «моего обитания» он старался не появляться. О, как.

Однажды, в моем почтовом ящике обнаружился тюльпан, обернутый в прозрачный целлофан с разноцветными узорами. Он был порядком распустившийся и смотрел на меня своим черным глазом, а прямо на обертке, маркером было написано: «От дяди Пети».

 Орти (с)

дополнено в 13:01
 
Мне сегодня снова снился отец. Совсем недолго он бил меня. Смотрю на него снизу вверх, то ли я еще маленькая, то ли просто стою на коленях, не важно. Он заносит руку, и тыльная часть ладони лопает на моем лице, но я не вижу злости только старание. Какая странная схожесть с грозой; сначала предупреждающая вспышка света, а потом раскаты грома, только тут все наоборот; сначала звук удара, а потом огонь, но прежде чем его почувствовать есть доля секунды, чтобы точно усвоить все унижение и безысходность. Правда, такое только после первых двух, потом уже боль не делится на принадлежность к третьему или пятому удару, она сплошная. Она заставляет задыхаться обидой, гореть слепой, опухшей ненавистью, и хрипеть молчанием.

***

Поделом тебе, маленькая дрянь. Ей поделом, той, к кому приходит давно ушедший папа, той, что до сих пор в тебе жива. Ты-то теперь сильная, и вправе ненавидеть всех, кто похож на эту жалкую тряпичную куклу, всех кто также позволяет себе вяло оправдываться в частностях, исключая собственное право на достоинство.

Он является, когда эта никчемная, осмелевшая от тишины дворняжка с глазами цвета жареного страха, начитает трепыхаться, поскуливать, умоляя любить себя.

За что, любить?

За белый порошок в куртке? (Папа о нем знает…)

За вонючую трусость, что настигает без порошка?

За эксперименты с садо-мазо?..

Ни один клоун с плетью в руках не сравнится с папочкой в чуткости…

Папа не даст мелкой гадине спуску, он всегда пахнет неизбежностью наказания, а металлический вкус во рту четко дает понять, что все всерьез. Но разве ты виновата в ее огрехах? У тебя были все шансы стать той, кем бы восхищался отец, если бы не соплячка, которая вечно все портит, подставляя тебя.

Но никто не сможет помешать тебе, сломать этот чертов домик из печенья, насквозь пропитанный зловонными словно рыбьи требуха, дряблыми сожалениями. Ты сильная, и вправе избавиться от ее вшивого одиночества, от вечной дрожи в коленках, от так называемой папиной заботы и даже от самого папы.

***

Это шиза, детка. Но ты уже знаешь, что нужно делать, знаешь…

И тебе ничего не будет, правда. Нужно только решиться.

Орти (с)

дополнено в 13:02
Может, кто-то решит высказаться по поводу моих работ... буду несказанно рада.
Буду благодарна за любое мнение и впечатление от прочитанного. 

huba buba

27.03.2016 в 13:52

451030huba buba27.03.2016 в 13:52
 Обошли таки 400 символов)))

Siluoka

27.03.2016 в 14:20

295066Siluoka27.03.2016 в 14:20
 В каком смысле обошли? Тут надо размещать сообщения не превышающие 400 символов?

happy-maker -

4.12.2016 в 17:01

730639happy-maker -4.12.2016 в 17:01
Коатликуэ является матерью богаУицилопочтли. Согласно мифу Коатликуэ была добропорядочной вдовой (вдовой старого Солнца) и жила вместе со своими сыновьями Сенцонуицнауа («400 южных звёзд») и дочерью Койольшауки, богиней Луны. После рождения детей Коатликуэ дала обет целомудрия и каждый день поднималась на гору Коатепек («Змеиная Гора»), что около города Толлан, чтобы принести жертву в храме. Однажды на вершине горы к ней с неба упал шар из перьев колибри, который она спрятала за пояс юбки, после чего шар загадочно исчез. Вскоре Коатликуэ почувствовала, что понесла. Узнав об этом, её дети пришли в ярость, и дочь подбила братьев убить опозорившую себя мать. Но дитя в чреве Коатликуэ обещало защитить её. Когда убийцы приблизились к горе Коатепек, новорожденный Уицилопочтли напал на братьев и обратил в бегство, а Койольшауки отсёк голову и забросил её на небо, где она стала Луной.


Новый ответ